Перес-Реверте Артуро - Гусар



АРТУРО ПЕРЕСРЕВЕРТЕ
ГУСАР
Аннотация
Новый залп наполнил все вокруг вспышками, дымом, криками, кровью и грязью. Фредерик не понимал, ранили его или нет, он видел только, что конь мчит его прямо на штыки. Врезавшись в неприятельский строй, юноша поднял коня на дыбы и с размаху опустившись, с безумным криком нанес удар — яростный, слепой, смертоносный. Голова, рассеченная пополам до самой нижней челюсти, раненые в грязи, под копытами лошадей, кровь на лезвии сабли, хлюпанье человеческой плоти, в которую врезается клинок, безумный танец коня, рубящий вслепую гусар, окровавленное лицо, испуганное ржание лошадей, потерявших всадников, крики, звон клинков, выстрелы, вспышки, дым, стоны, лошадиные ноги в распоротых животах, внутренности, намотанные на копыта, резать, колоть, кусать, вопить…
Первый роман испанского писателя Артуро ПересаРеверте «Гусар» — искреннее, зрелое и страстное обличение войны. Впервые на русском языке.
От автора
«Гусар» — мой первый роман. Я написал его в 1983 году, в перерыве между двумя военными репортажами; в то время я не планировал посвятить себя литературе и, можно сказать, по чистой случайности опубликовал в одном издательстве, с которым позже поссорился и почти двадцать лет не мог восстановить свои права на книгу. Ныне она снова выходит в свет — такая, какой хотел бы ее видеть автор, исправленная и очищенная от совершенно лишних прилагательных и наречий.
Клоду, старому товарищу по войнам в разных концах земли и дорогам, ведущим в никуда.
«Но прежде — про равнину. Нужно сразу же сказать, что я никогда не мог правильно воспринимать ее, а всегда находил ее печальной — с нескончаемыми топями, с домами, где больше не живут люди, и дорогами, ведущими в никуда.
Но если добавить ко всему еще и войну, то место, где мы находимся, становится невыносимым».
Л. — Ф. Селин. «Путешествие на край ночи»1
I. Ночь
Сияние стали заворожило его. Фредерик Глюнтц не мог отвести глаз от лежавшего у него на коленях обнаженного клинка, который вспыхивал таинственным металлическим блеском всякий раз, когда вздрагивало пламя свечи. В последний раз проведя по острию точильным камнем, он убедился, что сабля стала безупречно острой.
— Замечательный клинок, — убежденно сказал Фредерик сам себе.
Мишель де Бурмон курил трубку, развалившись на походной кровати, и флегматично наблюдал за колечками дыма, уплывавшими к потолку. Услышав слова друга, он недовольно дернул пшеничный ус.
— Неподходящее оружие для благородного человека, — бросил Мишель, не меняя позы.
Фредерик Глюнтц повернулся к нему, вне себя от изумления:
— Почему же?
Де Бурмон прикрыл глаза. В голосе его звучало едва заметное раздражение, словно приходилось объяснять вполне очевидные вещи:
— Сабле чуждо настоящее искусство… Она слишком тяжела и безнадежно вульгарна.
Фредерик лукаво улыбнулся:
— Ты, конечно, предпочтешь огнестрельное оружие?
Де Бурмон замахал руками в притворном ужасе.
— Боже милостивый, конечно, нет! — воскликнул он. — Убивать на расстоянии — не слишком достойное дело. Пистолет символизирует нравственный упадок нашей цивилизации. Что касается меня, то я предпочитаю рапиру; она более гибкая, более…
— Изящная?
— Да. Вот самое подходящее слово: изящная. Сабля — орудие не воина, а мясника.

Годится лишь на то, чтобы рубить головы.
И де Бурмон вновь занялся своей трубкой, напрочь потеряв интерес к разговору. Он слегка шепелявил — по моде, распространенной среди офицеров Четвертого гусарского полка. Времена гильотины миновали, и уцелевшие обломки стар